mk.ru : Московский комсомолец

Вероятно, происходили какие-то социальные процессы, которые повлекли переселение коренных жителей на другие территории. Такое было всегда и повсеместно, а что касается нашей республики, то рассказ знатоков недавней истории, местных краеведов из села Кахун представляет интерес для людей, которым небезынтересно прошлое родного края.

Плотненько

При взгляде на карту КБР становится очевидно, что плотность населенных пунктов в Урванском районе гораздо выше, чем на остальных территориях. Проезжая по дорогам, видишь, что, как только один населенный пункт исчезает из поля зрения, тут же появляется другой. Значит, здесь комфортно жить? Ведь люди издревле селились у источников питьевой воды, на плодородных землях.

Земли здесь действительно плодородные. До такой степени, что сюда для обработки черноземов решено было переселить людей в период коллективизации. Слово это для молодежи мало что значит, а люди старшего поколения «прочувствовали» его на собственной судьбе.

В конце двадцатых годов прошлого столетия руководство страны «во главе с товарищем Сталиным» приняло решение о создании в селах коллективных хозяйств для совместной обработки земли. От маленьких наделов отказывались, требовались большие земельные участки, и желательно близ села, чтобы удобно было их обрабатывать. В больших селах все далеко, в том числе и пахотные территории.

И началось «великое переселение».

Легкое смещение

Людей заставляли покидать родной очаг, отправляли на пустующие земли, где надо было начинать все с нуля – строить дом, обзаводиться хозяйством и упорно работать, желательно всей семьей. Старожилы рассказывают, что во времена их молодости быстро сняться с «насиженного» места и обосноваться на другом могло целое село. От коммуникаций, как сейчас, комфортность жизни не зависела. Водо- и газопровода не было, электричество тоже еще не дошло до этих мест. Жилища строили из камней и легкого пористого материала – самана. Так называемые турлучные дома – это стены из перевитых ореховых веток, обмазанных глиной, и камышовые крыши. И, конеч¬о, деревянная коновязь – без лошади никуда. Строительные навыки прививались с детства – то курятник надо было подмазать, то хлев отремонтировать. Перегнать скот – конечно, не проблема. Благо, Кабардино-Балкария от края и до края – одно сплошное пастбище.

Разукрупнение

Так вот, осуществлением программы переселения сел занималось ОблЗУ – областное земельное управление. В результате локальной социальной революции под названием «разукрупнение сел» возникли новые села, ставшие для живущих в двадцать первом веке привычными и даже родными. Теперь о «большой сдвижке» мало кто вспоминает, для подрастающего поколения этот период – такая же древность, как былинные времена истории Древней Руси. Выходит, что освоение во второй половине пятидесятых годов целинных и залежных земель в Казахстане и на юге Западной Сибири получило «обкатку» гораздо раньше – в период коллективизации. Впрочем, на российских просторах народ всегда был приспособлен к кочевой жизни. Недаром русская изба с ее складными, как пазлы, бревнами – практически та же юрта, только деревянная. Даже фундамента у нее нет. Обобьют понизу тесом, землицей привалят, вот и получалась завалинка. Потому иногда и видим, путешествуя, покосившиеся, почерневшие строения. В любой момент избу можно разобрать, пронумеровать бревна, заменить сгнившие на новые, или перевезти всю конструкцию на другое место и вновь собрать. Так в течение многих веков и поступали люди, которые направлялись в хлебные края, продвигались на север, в Сибирь, на Восток. Столыпинская аграрная реформа 1906-1917 гг. тоже была связана с переселением крестьян.

Живописно-литературное отступление

Но перевезти избу могли далеко не все. С детства помню тягостное впечатление, которое производит картина Сергея Иванова «В дороге. Смерть переселенца», написанная в 1889 году. Тогда в центральной России ситуация была практически катастрофическая – растущее обезземеливание крестьянства, частые неурожаи… Неумолимая рука голода вынуждали жителей многих губерний покидать свой убогий, но привычный родной кров. Преследуемые нуждой, бесправием и произволом, крестьяне шли в город, на заработки. В ранних рассказах Горького это описано замечательно. Многие устремлялись на новые земли, чаще всего в Сибирь, чтобы обрести спасение от голода и нужды на ее необъятных просторах. Переселенцы, отягощенные жалким скарбом, целыми деревнями поднимались с насиженных мест, на которых вековали их отцы, деды и прадеды, и длинными вереницами тянулись по пыльным дорогам России из Курской, Тамбовской, Пензенской, Ярославской, Черниговской губерний. Немногие выдерживали испытания тяжелого пути. Болезни, голод и холод, произвол царских чиновников, полная беззащитность — вот что стало их уделом. Смерть безжалостно косила быстро редеющие ряды переселенцев. Часто, из¬расходовав в дороге все средства, они возвращались обратно, а тех, кто доходил до места, ожидали та же нищета и те же порядки и чиновники, что и у себя на родине.

Но это – прошлое, далекое во времени и пространстве. Перенесемся на век вперед и в наши южные края.

Кто кого породил

Кахун, например, означает «Будущее». Очень по-советски названо село, не правда ли? А прежде оно называлось Докшукино – родовое гнездо князей Докшукиных. Простирались его владения на десятки верст вокруг. Вот на эти тучные поля и стали прибывать переселенцы

Выходцы из села Нижний Черек образовали село Псынабо (название переводится на русский как «Много родников»). Псыкод («Многоводный») появился стараниями старолескенцев. Кенженцы построили первые дома в Шитхале (у кого-то из переселенцев конь не смог переправиться через реку, что и дало забавное название новому населенному пункту: «Место, где утонула лошадь». Морзох (в вольном переводе – «Пастбище Мирзы») основали бывшие жители Старого Черека.

Перечисление можно продолжить, ведь колхозы, начиная с 1927 года, создавались по всей территории Кабардино-Балкарии. К примеру, село Ерокко возникло, когда были переселены жители Лескена. Черная Речка образовалась в результате разукрупнения Чегема, а «родоначальницей» Герменчика стала Шалушка. Примерно так или что-то в этом роде.

С названиями тоже полная свистопляска. Так, село Неурожайное в Терском районе, у самой границы с Северной Осетией, было переименовано в Урожайное после прокладки и ввода в строй в 1928 году Мало-Кабардинской оросительной системы. Есть вода – есть жизнь. А значит, есть и урожай.

Но пора перейти к другой, не менее интересной теме, спиртосодержащей.

Алкогольный клондайк

В середине тридцатых годов внимание предприимчивых людей (и тогда были предприниматели!) привлекло обилие в предгорьях Кавказа диких плодовых деревьев – груш, яблок, слив, а также кустарниковых растений – облепихи, боярышника, кизила, на которых решено было делать большие деньги. А именно – гнать из сочных южных плодов спирт. Это сейчас его получают из кукурузы и пшеницы, а в те времена зерно ценили, и о продовольственной безопасности страны заботились основательно. Знали: Запад нам не поможет. По приказу народного комиссара промышленности Анастаса Микояна стали строить спиртзавод, а рабочий поселок стал разрастаться вокруг станции, построенной в 1913 году во время прокладки железно¬дорожной ветки. Станция и при советской власти сохранила назва¬ние ближайшего населенного пункта – Докшукино. Но село Докшукино в 1920 году, с полной и окончательной победой советской власти, переименовали в Кахун (см. выше). А одноименный рабочий поселок, образованный в 1932 г., рос, рос, и в 1936 г. усилиями его обитателей спиртзавод был запущен.

Бардовское

Аппетитную алкогольную барду (отход производства этилового спирта), которая заметно повышает прожорливость парно- и непар¬нокопытных, возили не в автоцистернах, как сейчас, а на бричках в больших деревянных бочках со стальными обручами. Бондарное производство процветало. В Наль¬чике цех работал до середины 60-х годов – на территории нынешнего завода «Телемеханика». Бард-повозки обслуживали окрестные села и Нальчик, где было много разной скотины. Если пожарных в те времена именовали почтительно брандмейстерами, то возниц пахучей жидкости – бардмейстерами. Запах у барды, мягко говоря, специфический. Не зря местные остряки шутят: «Хорошо в краю родном, пахнет хлебом и бардом».

В 1955 году рабочий поселок Докшукино получил статус поселка городского типа. Через десять лет власти решили, что пора ему именоваться городом. И тут выяснилось, что у города княжеское имя. Этого не могло быть в принципе, спохватились и назвали его громко, по-советски, но с местным колоритом – Нарткала, то есть город нартов – былинных кабардинских богатырей.

Хинин на болотах

Места здесь в тридцатые годы были болотистые, гиблые, ведь мелиорацией земель повсеместно в нашей стране занялись гораздо позже – уже в 50-х годах. Малярия одного за другим «косила» рабочих – жителей окрестных сел и присланных из центральных российских районов. Кого-то спас горький порошок хинин, но смертность была высокой.

Технически грамотных специалистов было крайне мало, выручало ФЗО – фабрично-заводское обучение. Таких училищ по стране существовало много – при заводах и фабриках готовили рабочие кадры. Хорошая была система, конкретная. Нужна профессия – получай. Переучиться из слесаря в токари хочешь – в цехах найдешь и учителя, и учебный класс, и производственную практику.

В те времена ходила шутка. Выпускникам вуза с насмешкой говорили: «Забудьте индукцию, дедукцию. Давайте готовую продукцию». Так шутили и фэзэушники – они точно, без теоретических изысков знали, как давать готовую продукцию. Некоторые из них, особо упорные и, как бы сейчас сказали, «продвинутые» потом учились в техникумах и вузах, становились руководителями, изобретателями и рационализаторами, двигали страну по пути прогресса.

Села новые – станции старые

Нарткала живет и процветает, но ее железнодорожная станция до сих пор называется Докшукино! Не изменила названия и другая станция, в городе Тереке. Она по-прежнему именуется Муртазово (тоже по фамилии местного дореволюционного землевладельца).

Выходит, что населенные пункты переименовали, а железнодорожные станции остались под прежними именами. Местные жители пояснили, что даже Сталин не смог начисто уничтожить старые названия, поскольку пришлось бы вносить изменения в карты путей сообщения не только СССР, но и в международные документы. А это стоит огромных денег и в принципе никогда не приветствуется железнодорожным и картографическим сообществом.

Напрямки

Кто бывал, к примеру, в Майкопе, знает, что тамошние улицы прямые, как стрела. В Нью-Йорке на Манхэттене «стриты» и «линии» пересекаются под прямым углом, именуются и нумеруются особым образом, и вид сверху говорит о том, что застройка велась планово, после предварительного расчерчивания территории на квадраты. То же и в Питере, и во многих других городах, где что ни улица, то проспект. Термин этот означает «перспективный», «устремленный вперед, вдаль».

В населенных пунктах Кабардино-Балкарии, в том числе и в Нальчике, легко определить, где жилые кварталы развивались по генплану, а где возникали стихийно, по мере застройки в разные века или, как в двадцатом веке, образуя «нахаловки», «шанхайчики» и прочие «самозахватки».

Новоселы Псыкода, Псынабо, Морзоха и других новоиспеченных населенных пунктов строили свои дома на заранее определенных улицах. Это понятно и неспециалисту, достаточно взглянуть на карту каждого поселения.

Кахун – село старое, его история насчитывает не одно столетие. Однако и там улицы довольно прямые. Оказывается, в конце двадцатых годов прошлого столетия была еще одна кампания – по спрямлению улиц! Их прокладывали, невзирая на протесты местных жителей, пересекая огороды, дворы и хозяйственные постройки. Ущерба, наверное, принесено было немало. Люди горевали, но власти противостоять не могли: обуха плетью не перешибешь. Зато сейчас нам удобно ездить в автомобилях и ходить пешком по дорогам, обновленным почти век назад.

Завершая короткий непрофес¬сиональный экскурс в прошлое, хочу выразить радость по поводу того, что сейчас нас никто из собственных домов не выселяет, на необжитые земли, на целину не отправляет и дороги по нашим усадьбам не прокладывает. В этом плане можно, конечно, по¬сочувствовать сочинцам, но это уже совсем другой регион.